Карш (Венсан Кассель), визионер средних лет, утопает в скорби по усопшей жене, изъеденной онкологией. Он руководит сетью хай-тек-кладбищ для респектабельных граждан: по всему миру раскиданы филиалы компании GraveTech, где родственники могут следить за разложением почивших с помощью специальных саванов. Вместо забытия — зумирующие до бесконечности камеры и Full HD-мониторы, вмонтированные в могильные плиты; вместо фантомных воспоминаний — гниющие в разрешении 8K кости.
Однажды одно из кладбищ атакуют мародеры, раскурочившие надгробия и (не)осознанно приковавшие внимание Карша к странным наростам, опоясавшим тело его жены и других местных обитателей. Пока мужчина пытается понять, откуда исходит опасность, в орбиту его внимания попадает сестра-близнец супруги (Дайан Крюгер), её непутевый бывший муж-изобретатель (Гай Пирс) и целый ворох теорий заговора — от версии о происках русских шпионов до предчувствия бактериологической угрозы со стороны китайских синдикатов. Ещё и жена все чаще наведывается в сны Карша — во всей красе, но не со всеми органами.
Исповедальность, вибрирующую в позднем творчестве зачинателя боди-хоррора Дэвида Кроненберга, не померить аршином. Канадский режиссёр может экранизировать постмодернистский шедевр Дона Делило («Космополис», 2012), расписываться в нелюбви к голливудскому мифу («Звездная карта», 2014) или вглядываться в сердце русской мафии нью-йоркского пошиба («Порок на экспорт», 2007) — и сообщить о себе больше, чем настоящие корифеи автофикшна. В 2017 году от рака умерла жена постановщика Кэролин Зейфман, с которой они прожили 43 года. Его последующие фильмы стали своеобразной рефлексией этой трагедии: от минутной «Смерти Дэвида Кроненберга» (сюжет явлен в названии, эффект от увиденного не влезает ни в один абзац) до «Преступлений будущего» — антиутопической грезы о грядущем, в котором ирургия превращается в перформанс.
И теперь — «Саван», чья премьера прошла на прошлогоднем Каннском фестивале, куда Кроненберг прибыл в компании исполнителей главных ролей. Пусть по набережной Круазетт Венсан Кассель прошелся короткостриженным, с экрана на нас глядит этакая тульпа режиссёра, его автопортрет. Списывая протагониста с себя, вплоть до прически и мимики, Кроненберг населил его будни неврозами и липким ощущением смерти. Кончины близкого, постоянно бередящей сознание, и собственной — зацикленной, длящейся. Бредя по лабиринтам сомнений, домыслов, тревог, главный герой лишь внешне сосредоточен на разгадке тайны вокруг произошедшего на кладбище. Пока подчистую сбрендившие знакомые подсовывают ему басни о тайных обществах и хакерских анклавах, на Карше застывает лик скорби, а работу боли режиссёр прячет в мимике Касселя, в стерильном пространстве кадра, в мизансценах.
Синефилы в курсе, что Кроненберг уже давно не исчерпывается боди-хоррорами, однако дисклеймер, все же, требуется: ожидающих изобилия жутких телесных мутаций «Саван» разочарует. В процессе размышлений о фильме складывается ощущение, что все подражатели, в диапазоне от Жюлии Дюкорно до Корали Фаржа, поняли мэтра превратно, подменяя острые высказывания о современности и человеческой природе мнимым эпатажем. Для Кроненберга же метаморфозы плоти не только овнешняют внутренние травмы, но и оказываются маркером тревог той или иной эпохи — от эры телевидения до периода масштабной цифровизации.
В «Саване» супруга главного героя лишена близости с ним из-за хрупкости костей и необходимости в постоянной ампутации конечностей. Фрагмент с Каршем, нежно прижимающим к себе жену и слышащим треск её ребер — это, пожалуй, один из самых трогательных кадров в карьере режиссера. И, одновременно, жутких, пробирающих до мурашек: никакие фантазии о превращении в муху не сравнятся с роковым гниением, заложенным в механику самой жизни.
Перед нами, скорее, экзистенциальна драма с элементами триллера, или камерная фантастика с щепоткой античной трагедии. Этому разговорному кино свойственен изящный минимализм зрелого художника: экономность монтажных решений и отказ от зрелищных спецэффектов отнюдь не стерилизуют приметы высокого стиля, но подчеркивают отношения автора со временем. Кроненберг, отдавая предпочтение статичным кадрам и длинным крупным планам, спешит, при этом, поделиться сокровенным, предчувствуя близость своего конца. Как и Карш, примеряющий саван со словами «хочу почувствовать, каково это».
Хотелось бы дождаться новых фильмов режиссёра, но прямо сейчас «Саван» выглядит, мыслится, звучит лебединой песней режиссера. Констатирующей — если с хирением этих «мясных машин» мы точно справимся, то мутации сознания, рассудка и памяти непоправимы. Если аллею звезд ещё можно залить кровью, то на краю ночи даже слёзы не высыхают.
Комментарии: